Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

Литература и русский язык->Рассказ
Филомена хлопнула дощатой дверью с такой силой, что свеча погасла – она и ее плачущие дети оказались в темноте. Теперь оставалось только смотреть в ок...полностью>>
Литература и русский язык->Рассказ
Пересекая Соединенные Штаты ночью или днем на поезде, вы проноситесь мимо череды печальных городишек, где никто и никогда невыходит. Точнее, не выходи...полностью>>
Литература и русский язык->Рассказ
отправлялась линейка, управляемая грязноватым, мрачноватым, глуповатым парнем. В этот день линейка приняла только двух, незнакомых между собой, пассаж...полностью>>
Литература и русский язык->Изложение
Вступление. Воспоминания младенчества, их мало, но кое-что я помню, отрывками, в 3-4 года жизни. Отрывочные воспоминания. Помню мать, сестру, кормилиц...полностью>>

Главная > Сочинение >Литература и русский язык

Сохрани ссылку в одной из сетей:

Лев Николаевич Толстой

Севастополь в августе 1855 года (Севастопольские рассказы   2)

Толстой Лев Николаевич

Севастополь в августе 1855 года (Севастопольские рассказы   2)

Л.Н.Толстой

СЕВАСТОПОЛЬ В АВГУСТЕ 1855 ГОДА

1

В конце августа по большой ущелистой севастопольской дороге, между Дуванкой [Последняя станция к Севастополю. (Прим. Л. Н. Толстого.)] и Бахчисараем, шагом, в густой и жаркой пыли, ехала офицерская тележка (та особенная, больше нигде не встречаемая тележка, составляющая нечто среднее между жидовской бричкой, русской повозкой и корзинкой).

В повозке   спереди, на корточках, сидел денщик в нанковом сюртуке и сделавшейся совершенно мягкой бывшей офицерской фуражке, подергивавший вожжами; сзади, на узлах и вьюках, покрытых попонкой, сидел пехотный офицер в летней шинели. Офицер был, сколько можно было заключить о нем в сидячем положении, невысок ростом, но чрезвычайно широк, и не столько от плеча до плеча, сколько от груди до спины; он был широк и плотен, шея и затылок были у него очень развиты и напружены, так называемой талии   перехвата в середине туловища   у него не было, но и живота тоже не было, напротив   он был скорее худ, особенно в лице, покрытом нездоровым желтоватым загаром. Лицо его было бы красиво, ежели бы не какая то одутловатость и мягкие, нестарческие, крупные морщины, сливавшие и увеличивавшие черты и дававшие всему лицу общее выражение несвежести и грубости. Глаза у него были небольшие, карие, чрезвычайно бойкие, даже наглые; усы очень густые, но не широкие, и обкусанные; а подбородок и особенно скулы покрыты были чрезвычайно крепкой, частой и черной двухдневной бородой. Офицер был ранен 10 мая осколком в голову, на которой еще до сих пор он носил повязку, и теперь, чувствуя себя уже с неделю совершенно здоровым, из симферопольского госпиталя ехал к полку, который стоял где то там, откуда слышались выстрелы,  но в самом ли Севастополе, на Северной или на Инкермане, он еще ни от кого не мог узнать хорошенько. Выстрелы уже слышались, особенно иногда, когда не мешали горы или доносил ветер, чрезвычайно ясно, часто и, казалось, близко: то как будто взрыв потрясал воздух и невольно заставлял вздрагивать, то быстро друг за другом следовали менее сильные звуки, как барабанная дробь, перебиваемая иногда поразительным гулом, то все сливалось в какой то перекатывающийся треск, похожий на громовые удары, когда гроза во всем разгаре и только что полил ливень. Все говорили, да и слышно было, что бомбардированье идет ужасное. Офицер погонял денщика: ему, казалось, хотелось как можно скорей приехать. Навстречу шел большой обоз русских мужиков, привозивших провиант в Севастополь, и теперь шедший оттуда, наполненный больными и ранеными солдатами в серых шинелях, матросами в черных пальто, греческими волонтерами в красных фесках и ополченцами с бородами. Офицерская повозочка должна была остановиться, и офицер, щурясь и морщась от пыли, густым, неподвижным облаком поднявшейся на дороге, набивавшейся ему в глаза и уши и липнувшей на потное лицо, с озлобленным равнодушием смотрел на лица больных и раненых, двигавшихся мимо него.

  А это с нашей роты солдатик слабый,  сказал денщик, оборачиваясь к барину и указывая на повозку, наполненную ранеными, в это время поравнявшуюся с ними.

На повозке спереди сидел боком русский бородач в поярковой шляпе и, локтем придерживая кнутовище, связывал кнут. За ним в телеге тряслись человек пять солдат в различных положениях. Один, с подвязанной какой то веревочкой рукой, с шинелью внакидку на весьма грязной рубахе, хотя худой и бледный, сидел бодро в середине телеги и взялся было за шапку, увидав офицера, но потом, вспомнив, верно, что он раненый, сделал вид, что он только хотел почесать голову. Другой, рядом с ним, лежал на самом дне повозки; видны были только две исхудалые руки, которыми он держался за грядки повозки, и поднятые колени, как мочалы мотавшиеся в разные стороны. Третий, с опухшим лицом и 1000 обвязанной головой, на которой сверху торчала солдатская шапка, сидел сбоку, спустив ноги к колесу, и, облокотившись руками на колени, дремал, казалось. К нему то и обратился проезжий офицер.

  Должников!   крикнул он.

  Я о,  отвечал солдат, открывая глаза и снимая фуражку, таким густым и отрывистым басом, как будто человек двадцать солдат крикнули вместе.

  Когда ты ранен, братец?

Оловянные, заплывшие глаза солдата оживились: он, видимо, узнал своего офицера.

  Здравия желаем, вашбородие!   тем же отрывистым басом крикнул он.

  Где нынче полк стоит?

  В Сивастополе стояли; в середу переходить хотели, вашбородие!

  Куда?

  Неизвестно... должно, на Сиверную, вашбородие! Нынче, вашбородие,прибавил он протяжным голосом и надевая шапку,  уже скрость палить стал, все больше с бомбов, ажно в бухту доносит; нынче так бьет, что бяда ажно...

Дальше нельзя было слышать, что говорил солдат; но по выражению его лица и позы видно было, что он, с некоторой злобой страдающего человека, говорил вещи неутешительные.

Проезжий офицер, поручик Козельцов, был офицер недюжинный. Он был не из тех, которые живут так то и делают то то, а не делают того то потому, что так живут и делают другие: он делал все, что ему хотелось, а другие уже делали то же самое и были уверены, что это хорошо. Его натура была довольно богата; он был неглуп и вместе с тем талантлив, хорошо пел, играл на гитаре, говорил очень бойко и писал весьма легко, особенно казенные бумаги, на которые набил руку в свою бытность полковым адъютантом; но более всего замечательна была его натура самолюбивой энергией, которая, хотя и была более всего основана на этой мелкой даровитости, была сама по себе черта резкая и поразительная. У него было одно из тех самолюбий, которое до такой степени слилось с жизнью и которое чаще всего развивается в одних мужских, и особенно военных, кружках, что он не понимал другого выбора, как первенствовать или уничтожаться, и что самолюбие было двигателем даже его внутренних побуждений: он сам с собой любил первенствовать над людьми, с которыми себя сравнивал.   Как же! очень буду слушать, что Москва [Во многих армейских полках офицеры полупрезрительно, полуласкательно называют солдата Москва или еще присяга. (Прим. Л. Н. Толстого.)] болтает!   пробормотал поручик, ощущая какую то тяжесть апатии на сердце и туманность мыслей, оставленных в нем видом транспорта раненых и словами солдата, значение которых невольно усиливалось и подтверждалось звуками бомбардированья.   Смешная эта Москва... Пошел, Николаев, трогай же... Что ты заснул!   прибавил он несколько ворчливо на денщика, поправляя полы шинели.

Вожжи задергались, Николаев зачмокал, и повозочка покатилась рысью.

  Только покормим минутку и сейчас, нынче же, дальше,  сказал офицер.

2

Уже въезжая в улицу разваленных остатков каменных стен татарских домов Дуванкoй, поручик Козельцов снова был задержан транспортом бомб и ядер, шедшим в Севастополь и столпившимся на дороге.

Два пехотных солдата сидели в самой пыли на камнях разваленного забора, около дороги, и ели арбуз с хлебом.

  Далече идете, землячок?   сказал один из них, пережевывая хлеб, солдату, который с небольшим мешком за плечами остановился около них.

  В роту идем из губерни,  отвечал солдат, глядя в сторону от арбуза и поправляя мешок за спиной.   Мы вот почитай что третью неделю при сене ротном находились, а теперь, вишь, потребовали всех; да неизвестно, в каком месте полк находится в теперешнее время. Сказывали, что на Корабельную заступили наши в прошлой неделе. Вы не слыхали, господа?

  В городу, брат, стоит, в городу,  проговорил другой, старый фурштатский солдат, копавший с наслаждением складным ножом в неспелом, белёсом арбузе. Мы вот только с полдён от 1000 теле идем. Такая страсть, братец ты мой, что и не ходи лучше, а здесь упади где нибудь, в сене, денек другой пролежи дело то лучше будет.

  А что так, господа?

  Рази не слышишь, нынче кругом палит, аж и места целого нет. Что нашего брата перебил, и сказать нельзя!   И говоривший махнул рукой и поправил шапку.

Прохожий солдат задумчиво покачал головой, почмокал языком, потом достал из голенища трубочку, не накладывая ее, расковырял прижженный табак, зажег кусочек трута у курившего солдата и приподнял шапочку.

  Никто, как бог, господа! Прощенья просим!   сказал он и, встряхнув за спиною мешок, пошел по дороге.

  Эх, обождал бы лучше!   сказал убедительно протяжно ковырявший арбуз.

  Все одно,  пробормотал прохожий, пролезая между колес столпившихся повозок,  видно, тоже харбуза купить повечерять; вишь, что говорят люди.

3

Станция была полна народом, когда Козельцов подъехал к ней. Первое лицо, встретившееся ему еще на крыльце, был худощавый, очень молодой человек, смотритель, который перебранивался с следовавшими за ним двумя офицерами.

  И не то что трое суток, и десятеро суток подождете! и генералы ждут, батюшка!   говорил смотритель с желанием кольнуть проезжающих,  а я вам не запрягусь же.

  Так никому не давать лошадей, коли нету!.. А зачем дал какому то лакею с вещами?   кричал старший из двух офицеров, с стаканом чаю в руках и, видимо, избегая местоимения, но давая чувствовать, что очень легко и ты сказать смотрителю.

  Ведь вы сами рассудите, господин смотритель,  говорил с запинками другой, молоденький офицерик,  нам не для своего удовольствия нужно ехать. Ведь мы тоже, стало быть, нужны, коли нас требовали. А то я, право, генералу Крамперу непременно это скажу. А то ведь это что ж... вы, значит, не уважаете офицерского звания.

  Вы всегда испортите!   перебил его с досадой старший.   Вы только мешаете мне; надо уметь с ними говорить. Вот он и потерял уваженье. Лошадей сию минуту, я говорю!

  И рад бы, батюшка, да где их взять то?

Смотритель помолчал немного и вдруг разгорячился и, размахивая руками, начал говорить:

  Я, батюшка, сам понимаю и все знаю; да что станете делать! Вот дайте мне только (на лицах офицеров выразилась надежда)... дайте только до конца месяца дожить   и меня здесь не будет. Лучше на Малахов курган пойду, чем здесь оставаться. Ей богу! Пусть делают как хотят, когда такие распоряжения: на всей станции теперь ни одной повозки крепкой нет, и клочка сена уж третий день лошади не видали.

И смотритель скрылся в воротах.

Козельцов вместе с офицерами вошел в комнату.

  Что ж,  совершенно спокойно сказал старший офицер младшему, хотя за секунду перед этим он казался разъяренным,  уж три месяца едем, подождем еще. Не беда   успеем.

Дымная, грязная комната была так полна офицерами и чемоданами, что Козельцов едва нашел место на окне, где и присел; вглядываясь в лица и вслушиваясь в разговоры, он начал делать папироску. Направо от двери, около кривого сального стола, на котором стояло два самовара с позеленелой кое где медью и разложен был сахар в разных бумагах, сидела главная группа: молодой безусый офицер в новом стеганом архалуке, наверное, сделанном из женского капота, доливал чайник; человека четыре таких же молоденьких офицеров находились в разных углах комнаты: один из них, подложив под голову какую то шубу, спал на диване; другой, стоя у стола, резал жареную баранину безрукому офицеру, сидевшему у стола. Два офицера, один в адъютантской шинели, другой в пехотной, по тонкой, и с сумкой через плечо, сидели около лежанки; и по одному тому, как они смотрели на других и как тот, который был с сумкой, курил сигару, видно было, что они не фронтовые пехотные офицеры и что они довольны этим. Не то чтобы видно было презрение в 1000 их манере, но какое то самодовольное спокойствие, основанное частью на деньгах, частью на близких сношениях с генералами,  сознание превосходства, доходящее даже до желания скрыть его. Еще молодой губастый доктор и артиллерист с немецкой физиономией сидели почти на ногах молодого офицера, спящего на диване, и считали деньги. Человека четыре денщиков   одни дремали, другие возились с чемоданами и узлами около двери. Козельцов между всеми лицами не нашел ни одного знакомого; но он с любопытством стал вслушиваться в разговоры. Молодые офицеры, которые, как он тотчас же по одному виду решил, только что ехали из корпуса, понравились ему, и главное, напомнили, что брат его, тоже из корпуса, на днях должен был прибыть в одну из батарей Севастополя. В офицере же с сумкой, которого лицо он видел где то, ему все казалось противно и нагло. Он даже с мыслью: "Осадить его, ежели бы он вздумал что нибудь сказать",  перешел от окна к лежанке и сел на нее. Козельцов вообще, как истый фронтовой и хороший офицер, не только не любил, но был возмущен против штабных, которыми он с первого взгляда признал этих двух офицеров.

4

  Однако это ужасно как досадно,  говорил один из молодых офицеров,  что так уже близко, а нельзя доехать. Может быть, нынче дело будет, а нас не будет.

В пискливом тоне голоса и в пятновидном свежем румянце, набежавшем на молодое лицо этого офицера в то время, как он говорил, видна была эта милая молодая робость человека, который беспрестанно боится, что не так выходит его каждое слово.

Безрукий офицер с улыбкой посмотрел на него.



Загрузить файл

Похожие страницы:

  1. Лев Николаевич Толстой (2)

    Реферат >> Литература и русский язык
    ... математическом факультете, а Толстой провел два года на восточном факультете, два года - на юридическом ... штурма 27 августа Толстой был послан курьером в Петербург, где написал "Севастополь в мае 1855 г." и "Севастополь в августе 1855 г.". "Севастопольские ...
  2. Севастопольские рассказы

    Реферат >> История
    ... военным корреспондентом. В части Севастополь в августе 1855 года, критика Толстого к войне проявляется особенно отчетливо ... чтения рассказов Севастополь в мае и Севастополь в августе 1855 года. 1.2. Севастополь в мае Во второй части, Толстой рассматривает ...
  3. Литературное наследие в туризме

    Курсовая работа >> Физкультура и спорт
    ... вине гибнут тысячи русских солдат. «Севастополь в августе 1855 года» — рассказ о трагическом положении русских войск ... войны, плена продолжил в своем творчестве Л. Н. Толстой. Рассказ «Кавказский пленник» воспевает силу ...
  4. Проблемы взаимодействия литературы и экономики в творчестве и жизни Николая Алексеевича Некрасов

    Реферат >> Литература и русский язык
    ... входить в анализ таланта графа Толстого (Л.Н.Т.); но нам приятно заметить ... наконец, напечатанной в нынешнем году повести «Севастополь в августе 1855 года». Эта последняя повесть как ... прояснения фрагмент из письма Л.Н. Толстому, в котором Некрасов называет ...
  5. Толстой Собрание сочинений том 18 избранные письма 1842-

    Сочинение >> Литература и русский язык
    ... меня в рукописи. 46. Т. А. Ергольской 1855 г. Августа 4. Севастополь. Дорогая тетенька! Сегодня, 4 числа, было ... быть ваш покорный гр. Л. Толстой. 8 августа 1855. Бахчисарай. Не будете ли вы ... весьма удивило меня*. В 1855 году вам угодно было сделать мне ...

Хочу больше похожих работ...

Generated in 0.0014820098876953