Поиск

Полнотекстовый поиск:
Где искать:
везде
только в названии
только в тексте
Выводить:
описание
слова в тексте
только заголовок

Рекомендуем ознакомиться

Философия->Реферат
Первая - существование ради самореализации, вторая - существование ради социального служения и, наконец, третья - существование ради совершенствования...полностью>>
Философия->Контрольная работа
Эпоха средних веков охватывает период со второй половины пятого века (начальной точкой здесь служит взятие Рима Одоакром в 476 году и окончательное па...полностью>>
Философия->Реферат
В множестве смыслов, являющихся особо актуальными для развития научной теоретико-мировоззренческой мысли ХХ и текущего столетия, особое место принадле...полностью>>
Философия->Реферат
Итак, ценность как самостоятельное понятие появилось среди традиционных философских категорий только около века назад, но в последующие годы из аксиол...полностью>>

Главная > Дипломная работа >Философия

Сохрани ссылку в одной из сетей:

Римская позиция культуры, осмысленная как формирование, роскошь и сложность, выявляет при сопоставлении с противоположной основой аналогичную противоречивость. Взгляд Тацита на Германию и германцев отметает сомнения в том, что римское существование, уклад, государственность, культура по-прежнему являются для него нормой и ценностью. Но по мере того, как примитивность превращается в простоту, так и развитие связано с извращённостью. «Целомудрие германских женщин ограждается тем, что они живут, не зная порождаемых зрелищами соблазнов, не развращаемые обольщениями пиров» [61]. Значение данного высказывания в том, что римлянки испытывали разжигаемые зрелищами соблазны, были растлеваемы пиршествами и потому не имели ни чистоты, ни застенчивости. Нахождение женщин в амфитеатрах в момент гладиаторских схваток и атлетических соревнований рассматривалось как несоблюдение приличий, но, несмотря на это, издревле существовало. Свидетельства о присутствии матрон на пирах, даже самых буйных, в римской литературе весьма многочисленны. «Пороки в Германии ни для кого не смешны, и развращать и быть развращаемым не называется у них идти в ногу с веком» [61]. Неодобрение римской знати, утаённое в этой мысли, будет приблизительно теми же словами высказано Тацитом в «Анналах».

При сравнении варварства как мира бедности с культурой как миром богатства связи между этими состояниями и сами эти состояния кажутся, таким образом, двойственными и сложными. Германское убожество – это в то же время и недостаток, и достоинство, зло и добро, а римская роскошь выступает как зеркальное отражение – такие же категории, но с противоположным знаком. Отсюда возникает череда вопросов. Значит ли, что и цивилизация, и варварство выступают для Тацита как уровни, не имеющие духовной целостности, заключающие в себе смешанные элементы, заслуживающие и положительной и отрицательной оценки? Или бедность германцев, их крепкое моральное здоровье, внутренняя простота и безграничная свобода являются составной частью некого начала, которое и составляет сущность варварства, аналогично тому, как роскошь, аморальность и собранность римлян вызваны культурой? Если так, то в чём суть этой позиции и этого начала? В чём целостность каждого из этих состояний? Отзывом на эти проблемы служит «Германия» в целом.

В середине работы, между одинаковыми по объёму первой и второй главами, находится маленькая глава, имеющая особое значение и как бы «формирующая» тематику всей книги.

Начало этой главы являет собой очень характерное для «Германии» сообщение-намек: незнание ростовщичества оберегает германцев от него лучше, чем различного толка запреты; где с ним стараются воевать при содействии запретов не указано, но любому читателю было понятно, что Германия сравнивается в этом случае с Римом. Сравнение это осуществляется в обоих основных планах, в которых создаётся произведение. Противоположность денежной обеспеченности и в некоторой степени натурального строя является в то же время контрастом государственно-правового регулирования социальной жизни и исконной непосредственности этой жизни. Определённое подобным методом мнение естественной свободы в границах того же высказывания расширяется и выходит на качественно новую ступень. Свобода мыслится здесь не столько типом общественных отношений, а как некая общая характеристика германского мира и мировосприятия – как нахождение за пределами рационально разделённой и устроенной реальности, в однообразной и поэтому равнодушной простран-ственной безграничности. Между информацией о ростовщичестве и о пра-вилах разделения земель, на первый взгляд разделённой и фрагментарной, раскрывается взаимоотношение – «германская свобода».

Эта свобода, естественно, выражается в инертности. Свобода германцев – это неведение неизбежной и изнуряющей борьбы с ситуациями, с реальностью, за преобразование природы, за повиновение её собственной воле. Нищета, свобода и леность в данном случае сводятся к одному всеобщему мироощущению – мироощущению тех, кто «не состязается с природой». Негативная форма, в которой в соответствии с доминирующим стилистическим приёмом произведения представлено это основное воззрение, тут же направляет размышление читателя к другому убеждению – к тем, кто «состязается с природой». Что означает «состязаться с природой»? Как правило, в «Германии» на поверхности повествования располагаются вещи точные, конкретные и будничные: «сажать плодовые деревья, огораживать луга, поливать сады и огороды». Их естественным смыслом дело не ограничивается. Посадка и выращивание плодовых деревьев, требующих удобрений, скрупулёзного ухода, познаний, самостоятельно подтверждают многовековой, целенаправленный опыт и культуру. Данное размышление не было новым в римской литературе. Сельское хозяйство, предполагающее целенаправленное напряжение ума и сил и осознанного труда, а поэтому выступающее как конкретная форма персонификации природы, воспринималось и давними римскими литераторами, например, Цицероном в его диалоге «О старости», так же, как оно понято здесь Тацитом, – как антитеза варварству и тем самым как реализация принципа культуры [61].

У германцев «из земли выжимают урожаи одних лишь зерновых». Опять конкретные познания по сельскому хозяйству возникают как форма, в которую заложена содержательная черта варварства в его противоположности с культурой. Основным в этой позиции является глагол imperare – «повелевать, приказывать, навязывать силой, требовать сверх сил», в схожем смысле почти неупотребляемый. Римляне обрабатывают землю, германцы её «насилуют»; культура полагает деятельность, варварство и тут значит или бездеятельное принятие имеющегося, либо отношение к этому как к военному трофею. Те, кто соревнуется с реальностью, пытаются обнаружить и употребить её внутренний потенциал; те, кто от такой борьбы уклоняется, хотят только грабить.

Глава заканчивается информацией о том, что германцы «не ведают ни имени осени, ни её благ». Осень, понимающаяся в художественном слове новой эпохи как увядание природы, дождь, холод и одиночество, воспринималась населением Средиземноморья, и римлянами в частности, как пик года. Здесь подходил к своему каждогоднему окончанию в своём единстве и природный цикл зимы – весны – лета, и годичная работа, и соревнование человека и природы. По этим причинам осень была у римлян порой крестьянских народных празднеств, поэтому их поэты прославляли «плодоносную осень», и в любом римском доме обитал лар, представлявшийся в образе отрока, лившего из чаши «сок осени» – молодое виноградное вино. Всё это объединялось в цельный тип благодатности мира, постигнутого трудом и властью человека. В этот образ входили разные составляющие – труд и воля ставили прямой целью богатство, богатство рождало ростовщичество, преследование меркантильных интересов приводило к регламентации и запрещениям, но всё-таки только всё это вкупе и было образом культуры.

Германцы ничего такого не знают. Не знают силы и не знают личности, которая вот этой своей энергией перекликается с природным и социальным целым. Не знают потому, что их жизнь – это единение человека с необработанной природой; бедность, но и свобода; независимость и леность; потому, иными словами, что они варвары.

Тацит, таким образом, опять приводит нас к проблеме «трудолюбия и деятельной энергии», которая составляла основание его жизненного опыта в течение 70–90-х гг. и которая составляла для него в то же время проблему римской virtus – «гражданской доблести». В этой теме с самого основания уживались нормы действительного общественного поведения и преданность нравственному идеалу – ценностям римской гражданской общины. Наличие житейского опыта убедило Тацита в том, что virtus является величайшей ценностью римского мира, но из настоящей реальности, его охватывающей, она на глазах пропадает, что этические нормы, одним словом, нераздельны с проблемами социального развития, т.е. с историей. Небольшие работы, которые положили начало его литературной деятельности, как бы намечают некоторые стадии на пути развития этого взгляда. В «Агриколе» трудолюбие и инициатива ещё не имеют зависимости именно от истории – они доступны всякому, кто смог защитить себя от карьеризма и честолюбия, и делают каждого скромного, честного, верного отечеству римлянина «великим мужем», олицетворяющим в новой форме старую римскую virtus. Ценности гражданской общины изображаются здесь ещё пропорциональными человеку, возродимыми и совершенными. В «Германии» они утрачивают свою совершенность, т.к. преобразующая природу целеустремлённая и эффективная энергия выступает цельным корнем римского мира – источником не только его геройств, но и неотъемлемых от них его недостатков. По этим причинам virtus лишается своего конкретно-этического, человечески воплотимого характера – её придётся искать уже не в поведении граждан, в котором геройство всегда непосредственно связано с недостатком, а в общих характеристиках римского мира, которые делаются явными только при уподоблении его миру варваров [61].

Поднимая на пьедестал германцев, Тацит, таким образом, подвергал критике устои императорского Рима эпохи его заката, где суждения о чести, человеческой добродетели, супружеской преданности главным образом разнились с теми, которые имелись в эпоху полисной демократии. Сочинение Тацита, созданное на завуалированном соотнесении уклада жизни, традиций, особенностей характера римлян и германцев, социального устройства союза германских племён и Римской империи, был одним из первых в истории европейской общественной мысли произведением, где критиковалась цивилизация как таковая. Есть причины полагать, что критика, показывающая отношение к западной культуре многих из знаменитых зарубежных ученых-культурологов, основывается на рассуждениях Тацита, который первым выразил мысль о том, что цивилизация представляет собой не только благо, но и зло.

В данной мысли, прежде всего, содержится заслуга Тацита перед культурологией, т.к. до неё мир культуры (а по соображениям древних римлян, это была территория, ограниченная рубежами Римской империи) воспринимался только в положительном свете. Иначе говоря, Тацит первым обозначил проблему, которая и до нынешнего времени не утратила своей актуальности, проблему соотношения культуры и цивилизации.

Необходимо сказать, что Тацит первым из европейских философов обозначил критерии, которые позволили провести границу между странами и государствами цивилизованными и нецивилизованными. По его мнению, первые разнятся со вторыми, главным образом, тем, что у них имеется государственность, значительный уровень материального достатка и письменность. С его точки зрения, цивилизованные народы проживают в городах, они могут обрабатывать земельные участки и получать богатые урожаи, работать с металлом и создавать произведения искусства. Критерием цивилизованности, по Тациту, служит материальное и профессиональное разделение общества, выделение в нём людей, занятых специализированным делом, соединённым с управлением, судопроизводством, совершением религиозных обрядов, изменение форм брака и модификация его значения в социальной жизни.

По существу, Тацит называет все те признаки, на которых делают акцент многие этнографы XX в., занимающиеся в своих работах изучением вопроса культурно-исторической типологии и этапов исторического развития человеческого общества. Тацита, вместе с другими с греческими авторами, следует причислить к первым этнографам, сформировавшим костяк изучения локальных культур, вырабатывавших принципы классификации этнографического материала, на котором основываются в своих изысканиях и современные этнологи.

После Тацита почти никто из римских философов культурологические вопросы не поднимал. Социальную мысль Древнего Рима эпохи заката империи беспокоили проблемы совсем другого плана, в основном, связанные с утверждением новой – христианской – идеологии. Внутренняя духовность тех лет нисколько не способствовала разработке культурологических проблем, которые понемногу были вынесены на периферию философской науки.

Богатейший материал, имеющий отношение к рабовладению, включают сочинения Цицерона. Эти сведения фрагментарны, по ним невозможно воссоздать в полной мере общие характеристики рабовладения I в. до н. э., но они имеют безусловную ценность и способствуют выявлению ряда основных вопросов, возникающих перед учёными. Необходимо учитывать, что при исследовании истории рабства учёным нередко случается прибегать к источникам разного времени. Тем существеннее привести к единой системе большое количество свидетельств Цицерона для восстановления картины античного рабства I в. до н. э., т.к. подтверждения современника всегда возбуждают огромный интерес и являются наиболее ценными. Б. Больц по данному поводу отмечает: «Случайные высказывания Цицерона об источниках рабства не дают нам столько, сколько надписи и юридические документы. Тем не менее, они могут дополнить и подтвердить данные документов, главное же то, что это данные свидетеля, который сталкивался с этими вопросами в собственной «фамилии» и своей профессиональной практике адвоката и политика» [45].

Положение об источниках рабства многократно становилось объектом исследования, тем не менее, до настоящего времени во мнениях историков есть расхождения. Источники рабства давно установлены, но дискуссионным остаётся вопрос о значимости каждого из них. До сегодняшнего дня вопрос о наиболее значимом источнике рабства, каковыми являются в I в. до н. э. война и внутреннее рабство, остаётся спорным.



Загрузить файл

Похожие страницы:

  1. История учений о государстве и праве

    Шпаргалка >> Государство и право
    ... варвар” употреблено в качестве синонима человеческой низости. Антифонт повторяет здесь распространенные суждения о превосходстве ... над конкретными фактами из истории возникновения ... доктриной буржуазных политиков Франции и ряда других стран. Эволюция ...
  2. История политических и правовых учений (11)

    Реферат >> Государство и право
    ... варвар” употреблено в качестве синонима человеческой низости. Антифонт повторяет здесь распространенные суждения о превосходстве ... война греков с варварами и ... над конкретными фактами из истории возникновения ... общин. Эволюция христианства ... теократических доктрин. ...
  3. Философия Востока и Европы

    Книга >> Философия
    ... интеллектуальным превосходством человека над всеми ... базовой буддийской доктриной анатмавада, несуществования ... , например, "варвары" (то есть ... его эволюции. ... возникновения, пребывания, разрушения и нового возникновения ... Например, у греков словом "френ" ...
  4. Основы религиоведения (2)

    Реферат >> Религия и мифология
    ... королевстве Непал. Возникновение, эволюция, Процесс синтеза ... освободил Рим от варваров; последний попал ... Сотериологическая доктрина виджнянавады ... концепции о превосходстве идеального начала над материальным, ... Исида отождествлялась греками с греческой ...
  5. Понятие и сущность мировоззрения. Основные типы мировоззренческих систем

    Реферат >> Философия
    ... У древних греков философия ассоциировалась ... превосходство души над телом, воли и чувств над разумом. Приоритет души над телом, а веры над ... Позитивизм, возникновение и эволюция которого ... и социальные доктрины. Популярность психоанализа ... себя варварам ...

Хочу больше похожих работ...

Generated in 0.0021040439605713